Четырьмя годами больше, четырьмя меньше — картина от этого ни на йоту не меняется. Во мраке апрельской ночи личинки выбираются на поверхность — все одновременно, так что из каждого квадратного фута почвы их вылезает до восьмидесяти четырех. Они взбираются на деревья и кусты, сбрасывают шкурки и уже взрослыми цикадами заводят то глуховатое, пронзительное пиликанье, которое длится все лето. Личинками, я полагаю, они ни разу не видели солнца. Взрослые самки откладывают яйца в трещинках коры тонких веточек. Личинки, едва появившись на свет, падают на землю и зарываются в ней, чтобы провести под ее покровом тринадцать лет. Сколько их сейчас подо мной, стремящихся — к чему? О чем бы думала я на протяжении тринадцати лет? Они сворачиваются, ползут, цепляются за корни и сосут, сосут вслепую, сосут деревья, в дождь и в вёдро, в жару и в мороз, темный год за темным годом.
А еще ниже цикад, на глубине, куда не дотягивается самый длинный стержневой корень, между закругленных черных камней и косых плит песчаника — между ними и под ними — идет движение подземных вод. Подземные воды сочатся и скатываются вдоль и вниз, вдоль и вниз, текут отсюда туда медленно-медленно, по миле за год. И какую работу они проделывают! Во всех направлениях ежесекундно они напирают и тащат. Под покровом дерна идет упорная схватка, и земля сдвигается, сдвигается…